Мир Тьмы: Подменыши

Объявление

   


ПравилаСюжет и квестыО мире
Заявки на персонажей
Мир Тьмы: Подменыши

Добро пожаловать на ролевую по Миру Тьмы: Подменыши!
Рейтинг: 18+
Жанр: городское фэнтези
Место: США
Время: лето 2017 г.

LYL

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Мир Тьмы: Подменыши » Осколки прошлого » [03.03.2016] Споры о вкусах и вкус ко спорам


[03.03.2016] Споры о вкусах и вкус ко спорам

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Дата: 03.03.2016
Место: фригольд кинотеатра "Линкольн"
Участники: Джонатан О’Шей, Майкл Флойд
Сюжетность: личный
Описание: по поручению дорогой матушки Майкл прибывает в Шайенн - тихий городок, казалось бы, похожий на множество других. Чтобы отдохнуть и восстановить запасы глэмора, он отправляется в ближайший фригольд.
Предупреждения:пока никаких

0

2

Аккуратно свёрнутый листок тонкой, дорогой на вид бумаги, исписанный каллиграфическим почерком с замысловатыми заглавными буквами

Мой дорогой, не стану лукавить и спрашивать, как твои дела, потому что и так знаю. Надеюсь, твоя недавняя сумасбродная выходка хотя бы принесла тебе удовольствие.
Моя собственная жизнь течёт, как и прежде: степенно, скучно и размеренно. Боюсь, однажды возвратившись в моё тесное обиталище, ты не найдёшь во мне ни одного отличия от той женщины, что когда-то тебя усыновила.
Но к делу.
У меня есть к тебе одна пустяковая просьба, в которой, надеюсь, ты мне не откажешь. Как и всегда.
Там, где ты сейчас имеешь счастье находиться, на пересечении (зашифровано) и (зашифровано) есть то, что облизанные Банальностью слепыши видят книжным магазином. Приди туда и спроси хозяина. Скажи ему: (зашифровано).
Тебе вручат некую вещь, тщательно упакованную. Всей душой верю, что тебе не придёт в голову разворачивать её или пробовать на зуб. Не пойми меня превратно – я доверяю тебе больше, чем кому-либо, но один только вид её может поставить твоё существование, как чего-то большего, чем твоя хрупкая смертная оболочка, под угрозу. Позже, когда навестишь меня, можешь задать вопросы. Если захочешь.
Далее отправляйся в (зашифровано). Любым способом, какой тебе взбредёт в голову, но прошу тебя: не вступай по дороге ни с кем в долгие беседы, не называйся своим именем, а если пойдёшь через трод – будь вдесятеро внимательней.
Уложись в две недели. Раньше – лучше.
С любовью.
P.S. записку сожги или съешь.

Вырванный тетрадный лист, бумага которого пожелтела от времени. Почерк крупный, размашистый, некоторые слова (очевидно, ругательства) закрашены.

Всё понял.
Кстати, тут кой-какая забавная дрянь творится в пригороде (зашифровано). Подумал, тебе будет интересно.
(Далее несколько абзацев зашифрованного текста, написанных, к тому же, почти нечитаемым почерком).
P.S. буду пробегать мимо в конце мая, жди.

Поезд дополз до Шайенна рано.
Поезд дополз до Шайенна настолько рано, что Майкл, разбуженный его гулким шёпотом, чуть не поддался желанию проесть его жёсткий бок насквозь, упившись по дороге ртутью и жидким электричеством, что текло у него по жилам.
Но было нельзя.
Поезд – гигантская насекомоподобная химера, старая и холодная, был с Майклом в слишком разных весовых категориях.
Поезд мог переварить Майкла скорее, чем тот оскалил бы зубы – мог превратить его в одного из тех безликих проводников и проводниц с одинаковыми радушными улыбками, с именами, тут же пропадающими из памяти, с жирными скрутками искрящих нервов, тянущимися от затылков к потолку. Это внушало как отвращение, так и уважение.
Так что Майкл, сонно щурясь, сбросил рюкзак на землю и соскочил следом, прижимая к себе Мариетту, и поезд сказал ему через рот проводницы: до встречи, мальчик.
Он не глядя махнул рукой в ответ.
Солнца ещё не было видно, но всё пропиталось светом: тусклым, белым, стылым, как в больнице.
Тишина стояла такая, будто минувшей ночью здесь свершился геноцид.
Майкл надышался пылью. Надышался дымом и искрами из-под хитиновых колёс, каждое в два его роста. Теперь пыль и дым сжимались в его груди в кулак, костяшками грозящий продавить рёбра изнутри – и это ощущение злило, злило потому, что невозможно было влезть внутрь себя и сжечь или сожрать всё, что мешает.
Майкл кашлял и ругался, волоча за собой шипящую в голос Мариетту.
Дела не ждали.

Посылка была завёрнута в несколько слоёв влагонепроницаемой бумаги – в такую мясники на рынках заворачивают мясо. Вес для своих размеров она имела неправдоподобно большой. Прошлой ночью Майкл разрисовал её схематичными картинками с трахающимися сатирами.
Слуаг, забравший её, был высоким и тощим, как жердь. Круги под его глазами были такой величины и такого глубокого чёрного цвета, что он походил на престарелую панду, восставшую из мёртвых. И – Майкл не очень присматривался, но ему показалось, что за стеклом чужого монокля был не глаз, а дыра.
Забрав очередную записку (Мэлис всё ещё презирала технику, как явление) и получив указания, как добраться до ближайшего фригольда, Майкл сравнительно вежливо оскалился и удалился в чуть прояснившемся настроении.

Во фригольде буквально с порога повеяло элитарностью.
Майкл мучительно скривился: он терпеть не мог такие места. Сияющие, щедро вымазанные спесью пополам с блёстками, они никогда не вызывали у него ничего, кроме тошноты и острой тяги к вандализму.
И здесь было… затхло. Нет, разумеется, все поверхности были вылизаны до блеска – дело было в другом. В самом глэморе, которым дышал зал, в чистеньких гобеленах, в ленивых движениях местных фей ощущалась какая-то тонкая, тухлая нотка, будто здесь за каждой занавеской было спрятано по трупу, скрученному в похабную позу.
Говорят, фригольд – это его владелец, но только вывернутый наизнанку и превращённый в место.
Майкл этого самого владельца невзлюбил заранее.
Кто-то другой на его месте, возможно, остро ощутил бы свою неуместность в этом царстве я-цежу-вино-которое-старше-твоей-бабули-в-два-раза, но Майклу было наплевать. Он устал, ему нужен был глэмор (очень, очень много глэмора и прямо сейчас), а кормить гитару припасенным мясом посреди улицы было чревато.
Так что он разыскал самый тёмный угол и устроился там, развалившись в кресле и вытянув ноги.
Выдохнул, скрестив руки на груди и надвинув на глаза потрёпанную шляпу.
Наконец-то можно было немного отдохнуть.

+5

3

Джонатан был. И бытие его обычно выражалось в почти неподвижном сидении в кресле и наблюдении за окружением. Нет, не за посетителями фригольда, хотя отчасти и за ними тоже, но больше за глэмором, витавшим вокруг очага. Он менялся в зависимости от того, кто приходил во фригольд, с какими целями, с какими желаниями и даже с какими мыслями. Как и любая энергия, он менялся в зависимости от тех, кто источал его, они всегда привносили в общее течение следы своих дел, занятий и забот. А еще он менялся в зависимости от настроения самого хозяина очага.
Это был один из тех дней, когда Джонатан не выходил за порог своего фригольда, погружаясь в меланхолию. Такие периоды бывали у него периодически, все его приближенные и домочадцы давно привыкли к этому, и в такие моменты старались попадаться своему господину на глаза как можно реже. Потому что поведение Джонатана становилось еще более непредсказуемым, чем обычно, в широком диапазоне от «дороже вас у меня никого нет» до «убирайтесь с глаз моих». Только неизменный Верджил незримо присутствовал где-то поблизости, не показываясь на глаза, но мгновенно возникая рядом, когда его господину случалось о нем вспоминать.
Сейчас же Джонатан не думал о своем верном вассале, его мысли снова и снова возвращались к мыслям о сыне и тем шагам, что он предпринял ради его спасения от Мира Осени. Будь ши человеком, про него бы сказали, что он в депрессии, но он им не был, и его тоска была куда глубже и сильнее, чем плохое самочувствие людей. Что и сказывалось на всей обстановке фригольда, где было куда тише обычного.
Подняв глаза от узоров ковра на полу, которые он машинально рассматривал, думая о своем, Джонатан вдруг обратил внимание на какую-то новую и неожиданную струю в общей массе. Присмотревшись к немногочисленным гостям, он заметил ее источник – Красная шапка, примостившаяся в углу. Шапки заходили в его фригольд так редко, что почти никогда, предпочитая домашнюю и мещанскую обстановку Короны. К тому же, все в городе знали, что в Короне можно хоть голышом на барной стойке танцевать, жонглируя бутылками, - тебе никто слово не скажет, пока ты не затеваешь мордобой или скандал, а вот в Линкольне лучше двигаться неспешно и говорить негромко. Никаких «а то…» никто никогда не добавлял, но всем было ясно, что хозяин Линкольна церемониться с нарушителями спокойствия не будет.
Шапка пока что вел себя тихо и пристойно, выдавая себя только обычным для шапок шлейфом кровожадной жажды, которая всегда витала вокруг них.
- Кто это? – негромко спросил Джонатан, даже не поворачивая головы.
- Не наш, - лаконично и так же тихо ответил Верджил, тут же возникший за его плечом. Откуда Верджил это знал, Джонатана не интересовало, но иногда ему казалось, что его вассал знает всех китэйнов города. И не только в лицо, но и по имени, месту проживания и бесполезной личной информации, с которой всегда так носились человеческие власти.
Джонатан отвел глаза от шапки и снова воззрился на ковер.
- Когда наестся – скажи ему, чтобы уходил в Корону, - обронил он и снова погрузился в свои думы.
Выгонять голодных соплеменников в поисках глэмора хозяин фригольда не имел права – очаг был один для всех, это был закон выживания. Как в джунглях, когда пересыхает река, и все травоядные и хищники вынуждены идти на водопой всего в несколько оставшихся полноводными мест. Но присутствие шапки его раздражало, как соринка в глазу. До момента насыщения шапки он потерпит, а дальше тот пусть отдыхает в обществе себе подобных.

+2

4

Майкл выколупал упирающуюся Мариетту из чехла и устроил у себя на коленях. Она нервничала и злилась: потому что устала, проголодалась, потому что ненавидела других химер, тем более тех, что были сильнее, умнее, древнее, чем она сама. Майкл не хотел ехать на поезде из-за этого, но пришлось поторопиться.
Мариетта боялась оставаться одна, боялась, что однажды Майкл бросит её насовсем, что он променяет её на кого-то получше. Удивительно, насколько ревнивыми сучками делало женщин это имя. Майкл знал, что однажды этот страх доконает огрызок её умишка – и тогда она попробует сожрать его.
Успешно, скорее всего.
Не потому, что будет голодна – а потому, что захочет оставить его с собой, в себе, насовсем, захочет, чтобы он был её частью, а не она – его.
Когда-нибудь.
Но не сегодня.
Майкл гладил её лениво, чувствуя, как часть глэмора, что поглощает он, отходит к ней, оставляя на грани восприятия подёргивающее ощущение недостачи: но для неё он мог это и стерпеть. Для неё одной.
Он ослабил колки. Он лениво массировал её гриф и корпус, разгоняя токи глэмора под тонкой, тёплой шкурой, чувствуя, как химера расслабляется, подрагивая от удовольствия под прикосновениями. Как успокаивается и унимается, впадая в чуткую, опасную дрёму. Майкл закрыл её глаза – все десять – по очереди (как закрывают мертвецам) осторожно. Почти даже ласково.
Майкл любил Мариетту. Любил, как можно любить только кусок себя самого, случайной волей Грёзы отторгнутый при рождении, но всё ещё впаянный самыми тонкими, самыми тайными нервами прямо в душу.
Успокаивая её, Майкл успокаивался сам.
Настолько, что даже тонкий мерзостный привкус в местном густом, перебродившем глэморе казался терпимым.
Когда он (они) удовлетворили первый, самый острый голод, Майкл огляделся, наконец, получше. Народу здесь было совсем немного, даже удивительно немного для такого сочного (пусть и тухлого) источника. Те, что были, вели себя тихо и до тошноты пристойно. Майкл сказал бы – пришибленно: словно у каждого тролля, у каждого местного сатира в горло было воткнуто по рыболовному крючку. Тонкому, острому, почти неощутимому, если двигаться осторожно – но только дёрнись или сделай что неугодное крючколову – и леска тут же натянется, дёргая артерию. Майкл такое видел уже не раз.
У Майкла у самого в горле застрял такой крючок – другое дело, что когда его втыкали, он сам подставил шею.
Он медленно перевёл взгляд, вслушиваясь чем-то внутренним в ток местного глэмора – нет, нет, нет – а. Вот.
Местный крючколов был (кто бы сомневался) ши. Ши до такой степени типичным, что аж зубы сводило. Хоть сию секунду в палату мер и весов. И судя по всему (Майкл мучительно скривился) на него изволили обратить высокое, блядь, внимание.
Когда к нему двинулся чужой подручный – не так быстро, будто собирался попросить на выход прямо сейчас, но всё же решительно - Майкл прикрыл на миг глаза, справляясь с приступом трескучего раздражения.
Бережно отложил Мариетту в сторону, прислонив к подлокотнику кресла.
Ну началось.

+4

5

Совместно с Майклом

Верджил тихо и почти незаметно проскользнул по помещению, приближаясь к шапке. Эти китэйны не нравились никому, и если бы не приказ господина, Верджил бы и близко к нему не подошел. Но, чем был хорошо верный вассал, - именно своей верностью.
Ши остановился в паре шагов от сидения шапки и посмотрел на него сверху вниз, заложив руки за спину и давая шапке несколько секунд обратить на себя внимание.
- Мой господин, хозяин фригольда, просил передать, что в городе есть еще фригольд – в баре Корона. Когда удовлетворишь насущный голод – будь добр пойти туда, все твои сородичи обычно находятся именно там.
Верджил замолчал, полагая, что выразился более чем понятно. Оставалось удостовериться, что шапка действительно его понял.
Голос у ублюдка не дрогнул, но Майкл чуял его беспокойство, мутными, ломкими лентами подрагивающее вокруг, и чужую волю, вкрадчиво позвякивающую в воздухе.
Да, так.
Как будто с потолка свисали десятки и сотни холодных серебряных крючков, ещё свободных от фейских горлышек.
Они шевелились.
Колебались слабо, но уже раздражённо.
Майкл, очевидно, нравился этому месту так же сильно, как оно ему. Он был здесь неуместен - и его это радовало; он был словно разряженная шлюха на чаепитии у старых замшелых девственниц, горячая и живая, такая свободная в каждую секунду своего существования, какой ни одна из них не была за всю жизнь.
Разумеется, ему намекнули на выход.
Ведь никто не любит чувствовать себя ущербным.
Майкл неторопливо стащил шляпу с головы, устроил её сверху на рюкзаке - и заняло это ровно столько времени, чтобы не быть откровенно оскорбительным, но заставить ши-тухлёныша помяться.
Сообщил, проникновенно глядя китэйну в глаза:
- Передай своему господину, что я поражён в самое сердце такой неожиданной заботой с его стороны. Так сложно в нынешнее время повстречать кого-то столь мудрого и свободного от губительных предрассудков!
Кто бы знал, каких трудов ему стоило не разлыбиться во всю пасть, подаваясь вперёд:
- Не то что, знаешь, между нами - все эти позорные беспредельщики и расисты, нарушающие законы гостеприимства.
Шапка ответил чрезвычайно любезно. Так любезно, что это уже походило на сарказм. От кого угодно подобные слова значили бы именно то, что значили, но только не от шапки. даже самые благие из них никогда не говорили "спасибо".
Верджил поджал губы, продолжая лицезреть собеседника сверху вниз своим деланно-равнодушным взглядом. Было бы глупо думать, что шапка не понял совсем не тонкий намек, но свое понимание никак не выразил.
- Бар Корона, - еще раз повторил он, - дорогу тебе любой покажет, это недалеко. Я надеюсь, ты меня понял.
- Не глухой.
Майкл всё же улыбнулся. Нежно, во все свои пятьдесят рыбьих клыков. Так он обычно улыбался или тем, кто был достаточно рисковым, чтобы усесться на его хер, или тем, кто оказался неудачником и попал в кандидаты на ужин.
Этот конкретный ши, кстати, был вполне себе упитанным.
- Но я всё понимаю. Когда фригольд начинает морозить Банальностью, лишний рот – всегда не к месту. И как я сразу не почуял, что у вас тут всё заболело. Какая трагедия! Передай своему господину, что я всё понял, и обязательно расскажу о вашей беде всем, кому смогу, чтобы вас меньше беспокоили. Так трудно, должно быть, поддерживать в очаге хоть какое-то пламя, когда сам его едва видишь.
Шапка уже не намекал - он открыто насмехался. Губы Верджила сжались в тонкую линию, он резко выпрямил до того слегка склоненную спину, круто развернулся на каблуках - и пошел обратно к своему господину. Шапка ясно дал понять, что, во-первых, уходить в ближайшее время не планирует и, во-вторых, оскорбил фригольд и его хозяина. Препираться с незваным гостем Верджил не собирался, к тому же, это явно было бессмысленно.
Вернувшись к Джонатану, он тихо пересказал ему на ухо смысл разговора. Его господин, насильно выдернутый этим из своих мыслей, нахмурился и скорчил брезгливую гримасу, бросив взгляд в тот угол, где расположился шапка. Инцидент не стоил и выеденного яйца, лучше было оставить все как есть - рано или поздно наглый фэйри убрался бы сам, но ему повезло зайти в Линкольн именно тогда, когда его хозяин пребывал в одном из худших своих состояний.
Джонатан, сохраняя на лице все ту же брезгливость, ставшую уже не выражением лица, а маской на нем, поднялся и направился к шапке. Подойдя к нему, ши опустился в стоящее рядом кресло, с хозяйской медлительностью откинулся на спинку и положил ногу на ногу. Несколько секунд он молча сверлил шапку тяжелым взглядом.
- Что ты хотел сказать своими намеками на Банальность фригольда? Объяснись!
Любой здравомыслящий китэйн прекрасно знал, что вступать в разговоры с шапками - себе дороже, но способность рассуждать здраво Джонатан начал терять уже давно.

+1


Вы здесь » Мир Тьмы: Подменыши » Осколки прошлого » [03.03.2016] Споры о вкусах и вкус ко спорам