Мир Тьмы: Подменыши

Объявление

   


FAQСюжетО мире
Роли и внешностиНужные персонажи
Мир Тьмы. Подменыши

РОЛЕВАЯ ЗАКРЫТА и существует как частная площадка.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Мир Тьмы: Подменыши » Серебряный путь » Дерек Мэйси, тролль, 22 года


Дерек Мэйси, тролль, 22 года

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

1. Имя
Человеческое: Дерек Мэйси | Derek Macey
Тролльское: Джейнан Красс | Jaynan Krass

2. Возраст, дата рождения
22 года, 12 декабря

3. Пол, кит, двор
Мужчина, тролль, Благой.

4. Профессия, род занятий
Плотник, столяр, резчик по дереву. Помощник мастера в столярной мастерской.

5. Характер
Познакомившись с Дереком, вы, вполне возможно, решите, что жизнью он не обижен — и в том как-то по-деревенски простоват, не научен. Парень спокоен, доброжелателен и легко идёт на контакт, не озлоблен, не ехиден, не нелюдим и не заносчив, старается быть внимательным к окружающим и кивать, когда с ним разговаривают. Демонстрирует расположение и готовность помочь, поддержать, но при этом держит хорошую дистанцию — сам редко выступает с инициативой в чьем-либо отношении: поддержать разговор — поддержит всегда и вполне охотно, но начинать его не будет, отпустит — легко. Чувствуется иногда, что при всем непротивлении ему это вот всё не очень-то нужно, если вообще нужно хоть как-то. Приятен в целом, но довольно-таки "вещь в себе", хоть и надёжная, и прочная. Впрочем, за это его и можно назвать хорошим другом: Дерек выслушает и примет на себя ваши проблемы, но никогда не повесит на вас свои. Удобно.

Волевой. Действительно, очень и очень упрямый — но не из дурости и не из принципа "назло", а из глубокой, точной уверенности в своих силах и чувстве выносливости, наполняющей изнутри все его движения вплоть до дыхания. Свойственна спокойная, здравая решительность, только до той поры непреклонная, пока это имеет какой-то смысл. Прислушивается к тем, кого уважает и ценит, ради них способен пойти на уступки и покладисто изменить своё решение. Говорит о любви к поступкам по уму, взвешенным и осторожным, но на деле часто действует быстрее, чем думает, рефлексы у тролля опережают его вдумчивость. Сомнений в нём тем больше, чем больше он размышляет над ситуацией, тем больше в ней вязнет, путается и теряет ощущение собственных инстинктов, которые зачастую оказываются куда острее и точнее его же разумных оценок. Однако это оказывается отличным средством сдерживания дурноватой реактивности, так нелюбимой Дереком в себе: годами вынужденный жить внутри себя и ни словом, ни жестом не выдавать наружу своих истинных переживаний, он привык разыгрывать в собственном умозрении целые баталии и диалоги с собеседником — а за время поиска вариантов переживание уже успевает как-то осесть и чаще всего оказаться втоптанным в пыль монументальным его терпением. Так что многие глупости часто остаются им так и не совершенными. Цепочка даёт сбой только в одном случае: когда он чувствует себя среди своих, расслабленным, принятым и свободным от арматурных рамок внешнего соответствия.

Неяркий в эмоциях. Он, как и все нормальные люди, смеется, обижается, злится — но все это носит характер мягких, плавных сполохов, недолгих по своей природе. Не будет кричать, не будет прыгать, не станет лупить кулаком по столу, вспыхнув — остановится за полшага до края. За сполохами при этом порой скрывается настоящий вулкан, но даже в подпитии наружу не выходит — более того, совершая под действием момента что-то несвойственное себе, Дерек стремительно трезвеет от ощущения диссонанса и понимания того, что что-то идёт не так, как должно. Чем меньше тролль доверяет окружающей обстановке, тем более собран и сосредоточен он, тем твёрже он себя контролирует. В присутствии других людей и тем более китейнов не позволит себе лишнего — лишнего, конечно, по своим собственным представлениям об этом "лишнем". Сами его переживания весьма глубоки, полноводны, как реки с небыстрым, но сильным течением. Забота его не знает себе равных во всеобъемлющем окутывающем могуществе, а прощение, которое тролль заставил себя дать по уму, находит отклик в нём самом далеко не сразу — может потребоваться немало времени, годы на то, чтобы сжиться с новой установкой. И даже тогда на самой глубине заляжет, останется след — потому что если до обиды с его стороны дошло, то проступок явно куда серьезнее, чем "обманул кондуктора, купил билет и не поехал".

Имеет обострённое чувство справедливости. До зубного скрежета чётко знает, когда "так нельзя", даже если не всегда может объяснить, почему именно нельзя. Не погнушается влезть со своим "нельзя" в чужое дело, потому что "нельзя" работает на всех в равной степени и мере. Имеет чёткие границы морали, переступить через которые не способен категорически, и пожелает не дать переступить другому. Печётся о благе окружающих нередко больше, чем о своём собственном, но может быть сильно обожжён чужим безразличием и неблагодарностью. Порой чужое отношение и мнение принимает слишком близко к сердцу — должно быть, возрастное. Не злопамятен, не мстителен, но не пойдёт на повторные уступки в отношении тех, кто когда-то воспользовался его добротой, как слабостью. Бесчестие, аморальная погоня за личной выгодой, хитросплетения интриг, пустые улыбки, натянутые поверх ядовитого шипения в спину отвращают до самой глубины души, по отношению к себе Дерек считает их оскорблением. Оскорблённый тролль не причинит зла оскорбившему его, он просто не подаст ему руки. Совсем другие правила действуют для обидчиков его близких — гневливое беспокойство Дерека об их благополучии тонким слоем размажет по асфальту виноватого в их беде. В первую очередь это опекание относится к его наставнику и к его кин, но и многим другим тролль в помощи не откажет, тем более если на то будет просьба лорда фригольда.

6. Биография
★ Родился в городке Ролинс, штат Вайоминг, западнее Шайенна по 80-той трассе. Отец — владелец мебельной мастерской, мать — домохозяйка, в семье кроме него есть младшая сестра (14 лет) и младший брат (5 лет).

★ С юности был помощником на отцовской работе, любил работать руками и делать всё очень тщательно, но медленно, за что бывал ласково называем "ленивцем" и "увальнем". При отце, от которого зависела семья, был принеси-подай, открывашкой для пива, пультом для телевизора и прочными полезными вещами. Мать, переключившаяся на младшую сестру, "серьезно полагалась на него" — что здорово пробуждало в мальчишке тягостно невыносимые порой чувства долга и ответственности, несоразмерные его возрасту и способностям.

★ Семью он в целом любил, а лет с 14-ти начал упрямо бодаться с отцом, хоть и отступал всякий раз, когда заходила речь о покое и безопасности сестры и матери, позволяя нервному своему папаше торжествовать победу. Чувства, конечно, задевало, но не настолько, чтобы отказаться от роли щита-предохранителя. Мама, благо, понимала и поддерживала — и хотя бы в чём-то была благодарна терпению сына.

★ В его пятнадцать она снова беременна третьим ребенком, а вскоре после шестнадцатого дня рождения Дерека... у него начинается Кризалис. Видения Грёзы преследуют и окружают его, но в доме, занятом новорожденным и нуждами того, никто не обращает на его одичавшее поведение внимания больше, чем на раздражающий фактор. Клеймя его странности ревностью и плохим характером, семья отправляет его пожить пока у дяди, не путаясь под ногами и не устраивая проблем дома — дескать, поработать сейчас полезнее, всё ж деньги, а доучиться уж он как-нибудь доучится, не последняя голова.

★ Дядя содержит придорожный мотель и кемпинг-зону близ Элк-Маунтина, точки на карте, называемой городом — но в сравнении даже с Ролинсом и его почти 10-ю тысячами населения посёлок в едва ли 200 жителей перемена более чем разительная. После визита к психиатру незадолго до отъезда Дерек зарёкся хоть что-либо говорить о том, что видит странные вещи и всеми силами пытался притвориться нормальным, чтобы не волновать мать и уж тем более не показывать своего "буйного воображения" дяде, человеку куда более хваткому и жёсткому. Таким образом психиатр как будто бы даже помог — градус "переклина" резко уменьшился, и мнение родных о том, что Дерек просто капризничает, упрочилось. Хотя крепиться и есть свои тосты по утрам, наблюдая, как по черенку черпака в руке тёти ползёт здоровенная чёрная сороконожка, было тем еще испытанием. Особенно — не броситься и не выбить этот черпак у неё из руки. Терпения и выдержки юноше хватало не всегда.

★ Он закрывал глаза, он пытался не видеть, он молился по ночам о том, чтобы это все прекратилось, перестало врываться в его жизнь и портить её: быть не таким, носить клеймо психа, видеть осторожное отчуждение в глазах близких, лишиться их поддержки — всё это было страшно. Но Грёза не собиралась его отпускать, и порой становилось совсем туго делать вид, что ничего не происходит. В такие дни он мог до самой ночи пропадать в полях или на старой водонапорной башне — где Дерек только ни шатался, стремясь, чтобы никто его не увидел во время попыток взаимодействовать с Грёзой. Чудо, что ни одна из них не обернулась для него чем-либо сильнее синяков и ссадин, которые всегда можно было объяснить падением с велосипеда.

★ Конечно, в такие дни он не мог работать в мотеле, конечно, бывали случаи, когда его переклинивало и в присутствии постояльцев — не удивительно, в общем, что дядя был о Дереке не лучшего мнения, о чём часто докладывал его родителям. Дерек своей вины не отрицал, перед дядей понуро извинялся — и после заслуженной оплеухи возвращался к работе, часто не получая за неё денег вообще. "Хватит уже того, что мы тебя кормим" во мнении дяди плотно пересекалось с "Уж я-то выбью из этой негодной головы всю дурь". Не раз и не два он обвинял Дерека в том, что он-де напивается и накуривается в нехороших компаниях — в мотеле нередко останавливались личности весьма сомнительные. Дерек считал, что лучше уж такое объяснение, чем пояснять, в чём на самом деле причина его застывшего взгляда или внезапного реагирования на что-то, чего другие люди увидеть не способны.

★ Зато и самого пробуждающегося тролля, и буйство глэмора вокруг него легко замечали заезжавшие в мотель фейри. Вот только Дерека первая же попытка выйти на контакт привела в состояние священного ужаса: он и мысли допустить не мог, что вот это всё — реально, не мог принять этот факт в свой мир, не говоря уже о том, чтобы признаться в своём ином видении чужому человеку... человеку, за обликом которого проступает другое страшное создание. С тех пор, едва завидев среди новоприбывших таких "двойных" людей, Дерек стремился сделать что угодно — уйти, скрыться, уехать, спрятаться на заднем дворе, но только не показываться им на глаза. Дядя, разумеется, такой "переборчивости" был совсем не рад.

★ Семья хотела, чтобы Дерек отправился учиться в колледж, но сам Дерек и помыслить не мог о том, чтобы снова оказаться в шумной и чужой среде — здесь, в глухих степях с полями, он хотя бы знал, где искать укрытие, здесь к нему и его странностям привыкли, и о том, чтобы покорять новые вершины он, зачумлённый видениями и тихим бредом, не мог и мечтать. Он понятия не имел, к чему ведёт такая жизнь, и есть ли у нее хоть какой-то смысл и назначение — чем сильнее Дерек пытался втиснуть себя в рамки нормальности, тем яснее он понимал, что ни о какой нормальности для него и речи идти не может. Открыться кому-то, признаться — сама мысль была невыносима; казалось, он обречён на вечное одиночество — и только обязательства перед семьей и родными еще как-то наполняли причинностью его тихую, пришибленную Грёзой жизнь.

★ Спасение пришло, откуда не ждали и когда ждать было уже нечем. Дереку было немного за двадцать, когда у него произошёл Танец Грёз. В одичавшем, потерявшем связь с реальностью состоянии парень ушёл туда, где привык скрываться — в степь. Именно тогда его, потерянно бредущего туда, куда глаза, видящие только Грёзу, уже не смотрят, и заметил с трассы проезжавший мимо ши, Джулиан аэп Айлил. Когда спустя даже двое суток Дерек, увезенный Джулианом в Шайеннский фригольд, не появился в мотеле, дядя был в ярости — "смылся, поганец, с какими-то дружками, даже спасибо не сказал" и "проверь, Лиза, не забрал ли с собой чего"... даже при том, что все личные вещи Дерека остались в мотеле. Джулиану он достался в одной рубашке и джинсах, ботинки зачем-то снял — а как их носить, когда у тебя из ступней когти по три ладони каждый? — и где-то успел посеять. Впрочем, это не помешало ши всё-таки принять тролля к себе воспитанником. О сомнениях, стоявших для Джулиана за этим шагом, Дерек догадывается весьма и весьма приблизительно.

★ С тех пор прошло полтора года. Дерек остался жить в Шайенне, рядом с Джулианом, в котором признал своего господина и наотрез отказался оставлять наедине с алкоголем, угробленным здоровьем и обнищавшим стилем бытия. Созвонился с родственниками, выслушал всё, что ему имели сказать по поводу внезапного исчезновения, не стал отрицать вменённых ему в вину версий пьяного загула, кое-как помирился и съездил забрать вещи. Устроился на подработку в местной мастерской по ремонту и изготовлению изделий из древесины, наконец-то начал существовать в мире с собой и адаптироваться к бытию китейном под бдительным, хоть и далёком от чуткости руководством Джулиана. По окончании года Защиты и наблюдения, после обряда Благословения и обретения истинного имени, и после принесения всех торжественных клятв  — к наставнику пристал только сильнее, с удвоенной уверенностью в себе влезая рабочей лошадкой в ярмо его жизни. Как Джулиан с его опыта и положения терпит подобное вмешательство... никак не терпит, если честно, но то уже другая история — и начнётся она сейчас.

7. Навыки
Общие:
Вождение автомобиля на хорошем уровне, учился у дяди и сдал в местном полицейском участке экзамен на права категории С. Привык к большим грузовым пикапам, стиль езды нахрапистый и довольно резкий.

Боец по самой глубокой природе своей, отлично чувствует своё тело и себя в окружающем мире — пространство, расстояние, форма, скорость, точная оценка всего этого не трудна для Дерека. Физически сильный, хорошо дерётся в рукопашной. Вот уже полтора года осваивает фехтование под руководством Джулиана, достиг неплохих, по признаю наставника, успехов — но недостаточных, как замечает он же, для тролля.

В быту на все руки мастер: в мотеле постоянно что-то подбивал, подправлял, чинил и достраивал, может не только в плотника, но и в сантехника, и даже немного в электрика — на уровне починки стандартного оборудования и домовых электросетей. Обожает резку по дереву, находит этот процесс самым успокаивающим и медитативным занятием, имеет отлично отточенный слесарский навык работы.

Готовит, убирает, стирает, наводит порядок качественно и системно, сказывается многолетний опыт заботы не только о себе, но и о дядиных постояльцах. Достаточно сносно разбирается в вопросах ухода за деревьями и газонами.

Магия:
Опыт обращения с Грёзой пока откровенно скудноват, чтобы говорить о каких-то успехах в его способностях как феи. Джулиан понемногу показывает ему то, что умеет сам, и знакомит с принципами Искусств, но сам Дерек пока только смотрит, не рискуя повторять.

8. Внешность:
Человеческая:
Gustavo Krier
общий вид, спортивный вид
Цвет волос: каштановый
Цвет глаз: очень тёмный карий.

Истинная:
В облике тролля ростом 266 сантиметров, рослый и атлетичный, грива спутанных иссиня-чёрных волос до лопаток, синеватый оттенок светлой кожи и синим же, сапфировым цветом светящиеся глаза с мерцающей радужкой. Облачён в подогнанный по фигуре полный латный доспех белого цвета с искусной резьбой по пластинам, вооружён полуторным мечом и полуростовым щитом из того же бело-серебристого металла. На голове — открытый шлем с крыльями и носовой пластиной, на лбу два небольших черных рога размером примерно с мужской мизинец.

9. Уникальные предметы
Нет.

10. Контакты

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.


11. Предпочтения по игре
Отыграть становление и развитие взаимоотношений со своим ши.
Себя посмотреть и других показать.

12. Как вы нас нашли?
Что-то новенькое в рекламных листовках, магическое слово "Подменыши", а там всё заверте... )

13. Пробный пост

ничего нового )

Дерек проснулся так, как пробуждаются от кошмара: резко, хватая ртом воздух сквозь испуг, стиснувший душу в холодном кулаке, с тяжелым частым стуком сердца в грудной клетке — издалека, откуда-то из степи, на которую выходили окна его комнаты, донёсся оглушительный, сотрясающий до нутра костей гудок теплохода. Такой реальный, словно там, за окном, до горизонта под утренним солнцем тянулось рябящее волнами синее море — но какой, право слово, теплоход, если он и моря-то наяву никогда не видел? Однако в теплоходе Дерек был уверен так же ясно, как и в том, что никто во всем доме, кроме него, этого гудящего рёва не слышал. Как и в том, что если он поднимется, то не увидит за окном никакого моря. Как и в том, что вентилятор на потолке на самом деле обычный, деревянный, и лопасти его не выглядят как извивающиеся в одной плоскости антрацитно-чёрные гадюки, роняющие с раззявленных алых пастей ядовито-зелёные капли на шипящий от разъедающей кислоты пол... Бл#ть! Парень резко перевернулся на бок, натягивая на голову подушку и закрывая глаза. Не помогло: он плыл, уплывал куда-то похожей на желе и на размытые графические эффекты волной, извивался на кровати, свернувшись на ней же калачиком и поджав колени к груди, и от волн этих его мутило тем сильнее, чем дольше он лежал. Не выдержав, Дерек с судорожным вдохом подхватился с кровати — сел, низко опустив голову и по-прежнему не открывая глаз, что есть сил вцепившись ладонями в жёсткий край, словно это ощущение впивающегося в мякоть плоти деревянного ребра поможет удержаться за реальность. Паника поднималась изнутри тихо, но настойчиво, лизала самое дно грудной клетки, и даже нарочито глубокое, старательно контролируемое дыхание не могло унять её до конца. Сегодня было ещё хуже, чем вчера. Он не мог понять, то ли у него на самом деле с десяток просвечивающих сквозных дырок в области лёгких, то ли эти лёгкие стали размером примерно с цистерну каждое и никак, ничем их внутри тела не наполнить. И то, и другое казалось одинаково реальным, порочащим и попирающим все сведения из учебника биологии.

Паническая судорога прохватила нервы, вспыхнувшие с яркостью спичечной головки и рассыпавшиеся в мелкую пыль, когда край кровати под руками вдруг исчез, схлопнулся чёрной дырой, и Дерек упал — куда-то на спину, больно, на деревянный пол, под кровать, сомкнувшуюся над головой полумраком днища. Прежде, чем он рванулся, пытаясь выбраться и отбиться, ощущение резким толчком вернулось: он по-прежнему сидел на краю, тяжело дыша, и смотрел на доски пола. Не было на них никакой кислоты, и вентилятор под потолком не шипел, а просто медленно поскрипывал, вращаясь и разгоняя летнюю духоту. Должно быть, в ней всё дело — давит, душит, словно его обвязали матрацами в плотный свёрток, словно вокруг всё пространство набили клочьями ваты. Ничего не изменилось — он цеплялся за это понимание, как мог, цеплялся за свою память, отрицая тот опыт, что насильно впихивало ему взбунтовавшееся восприятие реальности. На самом деле ничего не изменилось, всё осталось по-прежнему, и ни для кого другого пол не становится вдруг резко накренившейся палубой, от которой ты одновременно и падаешь, соскальзывая куда-то в пустоту и бушующий за бортом океан, и, тяжело качнувшись, прислоняешься плечом к стене, задыхаясь от реальности мига, стирая со лба пот вместе с налипшей на кожу прядью волос. Боже, да он же выглядит сейчас хуже наркомана в ломке — пока, шатаясь, пытается дойти до умывальника и не вписаться в косяк, дернувшись прочь от очередного искажения реальности. Он устал пугаться, устал от вымучивающей остроты рефлексов, от любого стимула зажигающихся готовностью действовать — его начало крутить с вечера, а сейчас часов десять или одиннадцать утра, и он уже чертовски устал. Вчера дядя не пустил его за стол и отправил спать голодным — в уверенности, что Дерек опять напился с кем-то из постояльцев: как раз вчера въехала шумная компания хиппового вида и стиля. А то и накурился, чего доброго — так тем более его собственным детям нельзя на него смотреть. Дерек был только рад закрыться у себя, рухнуть на кровать и знать, что утром его не придут будить, и вообще постараются лишний раз на третий этаж не подниматься — дядя знает, что толку от Дерека "с похмелья" ноль. И хорошо, что он так ничего и не съел, а не то вывернуло бы сейчас прямо на чёртову "палубу" — и уж это-то бы само никуда не исчезло, пришлось бы убирать. Он поморщился, бессильно закрывая ладонью ухо, когда из-под досок пола от его шагов донёсся душераздирающий скрип, словно там Пиноккио пытали бензопилой.

Пальцы сжимаются на железном краю умывальника, вода из крана идёт со скрипом и бледной, красновато-прозрачной струйкой, от которой в нос ударяет сочным запахом клубники. Дерек тупо смотрит на эту воду с печалью и осуждением в глазах, чувствуя омерзение от удивительно чёткого знания: мелкие белые семечки клубники в этой воде оцарапают кожу, если он попробует ею умыться. Хочется взвыть, бросаться на стены, разбить висящее над раковиной стекло, хоть как-то выплеснуть, вывести из себя это изводящее напряжение, потому что кажется — нет сил, нет больше сил видеть эту чушь, которая прежде никогда не появлялась вот так на каждом шагу, а тут, судя по всему, решила его добить, навалившись скопом и разом. Вода течёт еле-еле, тонкой струйкой: сюда, на третий этаж, насосу едва хватает силы её поднять, и привкус у неё железный, а не клубничный. Пересиливая себя, Дерек суёт руку под воду, стремясь ощущением прогнать дурной сон — и едва ли не вскрикивает матом, отдёргивая руку, когда чувствует на ладони жёсткий рвущий укус неведомой твари, прячущейся в жалкой этой струе. Кажется, она отхватила ему кисть целиком — но нет же, нет, ничего подобного: он спокойно может этой же ладонью опереться на край умывальника. Тот, скрипнув, накренился на градус, но Дерек знает, что он не отвалится, потому что сам его туда прибивал. Напряжённо вытянутые руки мелко дрожат в локтях; стиснув зубы, парень медленно и глубоко переводит дыхание — и рывком сует обе руки под клубничную воду, плещет ею себе на лицо и плечи, растирая по коже вместе с чёртовыми семечками. Их, в общем-то, и нет никаких — он знает, что ему только кажется, что кожу мелко скребут перекатывающиеся под ладонями зёрнышки. Он устал. Боже, как же он устал терпеть этот бедлам.

Надо уйти, уйти подальше, переждать, пока не станет потише, пока не уймётся ураган и все эти глюки не вернутся в привычный режим чего-то разового, мимолётного, что ещё можно игнорировать и терпеть. Не хватит никаких сил, никаких способностей скрывать, если ты настолько не уверен в том, что видишь — и дело даже не в испуге и внезапности накатывающих перемен, сколько в том, что все эти беспощадные видения не дают ему видеть то, что происходит на самом деле, отграничивают его от мира, исключают из настоящего и подменяют реальность бурлящей хренью. Он твердит себе, что это все не настоящее, что это всё просто самовнушение, психосоматика — даже тот цветастый синяк на плече, по которому прилетело осколком взорвавшегося камня. Это страшно, не понимать, что происходит и почему, это не оставляет никаких возможностей адаптироваться — потому что меняется и возникает заново так быстро, что не успеваешь моргать. Он протирает глаза и не совсем уверен, что ему ещё есть, чем моргать — глаза, кажется, набухли, увеличились в размерах и норовят выпасть из глазниц тяжёлыми, налившимися спелым соком яблоками. Дерек запрокидывает голову, чтобы сила тяжести вернула их на место, и какое-то время держит её так, дожидаясь, пока глазные мышцы окрепнут и перестанут казаться тонкими паутинками. Помня про камни, помня про странных агрессивных сурков со смешным желтым пухом вдоль хребта, он не может быть до конца уверен, что видения вдруг не станут частью реальности. Даже понимая умом, что всё это — бред, лучше поостеречься — пойти наперекор не позволит страх. Он хотел жить — и жить нормально, а не без глаз. Он не хотел снова прятать под рукавами толстовки руки, искусанные мелкими зубками до самых локтей, и мучительно гадать, как же так получилось, почему ему больно от этих укусов, почему они заживают так же, как и все обычные ссадины.

Прежде такие следы были единственным влиянием бреда на него самого. А вот теперь — глаза вываливаются, теперь он на минуту теряет понимание того, какой длинны его ноги, и замирает на краю кровати, прекращая шнуровать ботинки. Опомнившись, хлопает ладонями по штанинам: бёдра, коленные суставы, щиколотки, всё на месте, всё как надо, всё так, как он привык и как он точно знает — всё и остаётся, что бы ему не бредилось в этом съезжающем прочь от разумного состоянии. Наверное, психиатр мог бы помочь, наверное, какой-нибудь притча-во-языцех галоперидол мог бы унять его беснующееся "я", но что же — жить с таблеткой на языке, трясущейся рукой тянуться к аптечному флакону по утрам? Дерек был не готов. В первую очередь он был не готов признать себя психом и позволить сделать то же остальным. Он же сильный, он сможет как-то с этим справиться — он найдёт путь и способ переступить через это, совладать; и от таких мыслей страх ненадолго отступает, давая легче и спокойнее дышать. Подумаешь, от ночных метаний синяки под глазами, подумаешь, слева на полу крутится иссиня-чёрная воронка, напоминающая космический портал. Интересно, если он прыгнет туда, где окажется? Да всё здесь же, в своей комнате, как дурак, стоящим на полу в центре комнаты — как мышкующая лисица, в прыжке воткнувшаяся штопором в снег. А может, и вынесет его среди звёзд, в мерцающую черноту, где нет ни капли кислорода, и сдавит невесомостью рёбра, и раскрошит их на мелкие части, оставив медленно умирать. Иногда он не мог точно сказать, где лежит граница между воображением и не зависящими от него, спонтанными всплесками ирреальности.

В такие дни он никогда не покидает дом через дверь, не спускается в общую зону на первом этаже, не показывается на глаза — нет, у него есть окно, а под окном козырёк крыльца, по которому можно съехать и спрыгнуть на землю. Окно открыто настежь, фрамуга поднята и закреплена наверху, чтобы не мешать ни единому бледному порыву свежего ветерка со степи освежать загустевший от жары воздух. Ткань накинутой на плечи рубашки липнет к лопаткам, и Дерек старается не фокусироваться на подозрении, что она въедается ему в кожу, потому что оттуда — полшага до ощущения, что кожи на спине и вовсе нет, и сзади в полости торса сразу виден скелет, просто и ясно, словно нутро часового механизма. Сглатывает, облизывает сухие губы, перебарывая желание постучать себя по груди и услышать пластиковый звук. Ерунда-то какая. Но попытка вылезти через окно прерывается на полужесте — поставив колено на подоконник, парень замирает: края рамы под его ладонями вдруг изгибаются, идут волнами, и пальцы проходят насквозь, как через иллюзию — и он хватается руками за воздух, отчаянно пытаясь не взлететь и всунуть неведомо как выскользнувшие ноги обратно в ботинки, не осознавая, что на самом деле застыл изваянием в оконном проёме, судорожно вцепившись в никуда не исчезающую раму и на время просто потерявшись в себе, сверля пространство невидящим — видящим, да не то — взглядом.

Земля рванулась навстречу неожиданно, приложив всем телом к себе и оставив послечувствие падения с околоорбитальной высоты — казалось, точка, с которой он рухнул, находится где-то далеко-далеко в летней синеве чистого, без единого облачка неба. Таким же тающим был отголосок вопля, с которым срываются вниз вместе с вагончиком русских горок. Только бы не оказалось, что вопил на самом деле — хватит уже того, что поднял шум, неведомо как перевалившись через раму и скатившись кубарем по жестяному козырьку. Поднявшись, Дерек с силой, зло отряхнулся от пыли, затравленно поглядывая по сторонам. Но нет, вроде, не кричал — а если кричал, то никто не услышал, а если услышал — то не стали обращать внимания. Бегом, лучше убраться отсюда бегом да поскорее — трусцой через двор, не слушая нытья ушибов, мимо цветущего на углу палисадника небольшого коренастого деревца с вкраплениями розового и желтого в густой зеленой листве, одного из тех немногих видений, которые оставались на своих местах практически всегда. А вот белых куриц с зелёными гребешками он раньше не видел — благо, они всполошенной кудахчущей толпой промчались мимо, подняв пыль и скрывшись среди хозяйственного инвентаря, не тронув проводившего их взглядом человека.

Он бежал, держа ровный темп, пока не начал ощущать усталость — наверное, километра три, а то и четыре оставив позади. Напряжение мерно работающих мышц, к большому душевному облегчению, давало время на передышку: он мог просто бежать, ни о чём не думая, и ощущая только удары ног по земле, только обжигающий нос жаркий воздух, только мгновение здесь и сейчас, не требовавшее от него изо всех сил удержать расползающиеся в стороны ошмётки восприятия. Кто бы мог подумать, что это ощущение может быть таким чистым, таким сладким! О, Дерек как никто иной знал цену стабильности, чёткости и ясности окружающего мира, мира без ноток сомнений в том, всё ли на самом деле так, как кажется. Он верил, на самом деле верил, что бежит, что чувствует бьющий в лицо и грудь поток воздуха, а не лежит по-прежнему у себя в комнате и только лишь ощущает это. Обычно сполохи видений было достаточно просто ощутить, отделить очагами от объективной реальности, доступной другим людям — благо, Дерек успел набраться какого-никакого опыта о естественном облике мира до того, как это с ним началось, и ему было, с чем сравнивать.

Сегодня утром всё смешалось окончательно. И момент радости, в который хотелось засмеяться, подставляя лицо солнцу, сбиваясь с дыхания, но продолжая бежать, стремительно сменился паническим всплеском разочаровывающих перемен, накативших вместе с ощущением, что он бежит на месте и никуда не движется, словно подвешенный в стеклянном кубе футах в десяти над землей — мелькнуло и пропало, вернув его ногами в спутанную сухую траву. Мостик из бетонного блока, брошенный через неглубокий овраг, был и в самом деле сделан из стекла — крепкого, прозрачного, такой чистой совершенной красоты в изяществе своих высоких, мерцающих радугой резных бортов, что на мгновение захватило дух от восхищения. Вот только странно он смотрелся в потрёпанном степном пейзаже, на фоне какого-то забытого в овраге мусора и бегущей вдалеке лентой 80-ой трассы.

Дерек остановился, потопал ногой по стеклу, на мгновение забыв, что всё это сейчас может обрушиться — нет, нет, не должно, здесь же и в самом деле мост, пусть и не стеклянный — и, тряхнув головой, побежал дальше. Если бы только можно было запечатлеть эту удивительную порой красоту хотя бы на камеру телефона... но все попытки, предпринятые им ещё в самом начале, показывали на фотографиях лишь банальную реальность, служа очередным поводом для насмешек и более чем ясным доказательством тому, что у него просто разыгралось воображение. Порой Дерек утешал себя мыслью, что, возможно, художники и авторы дивных картин тоже видят мир как-то похоже, черпая свои сюжеты из таких видений — но у него самого, увы, не было ни малейшего таланта к рисованию, отчего фонтанчиком счастья вспыхивавшее внутри желание делиться красотой так же стремительно и угасало, споткнувшись о реальность карандаша и разочаровывающе кривых линий на бумаге, бесконечно далёких от образа прекрасного перед его глазами.

С бега он перешёл на быстрый шаг, восстанавливая дыхание — и со снова протянувшим росточки к сердцу липким, пугающим ощущением неотвратимости понимая, что от безумия убежать не удалось: оно по-прежнему было с ним, его шальное восприятие, и мир вокруг продолжал извиваться и меняться то волнами, то вспышками. Одно радовало: здесь его уже никто знакомый не увидит, а уж людям в редких автомобилях на трассе тем более нет дела до бредущего по полям человека. Дерек старался не уходить от трассы слишком далеко — уже не раз проплутал вдвое больше задуманного, запутавшись в однообразных степных ориентирах и их отсутствии. А чёрная асфальтовая лента с желтой линией разметки, вьющаяся вдалеке, была его путеводной нитью — по ней легко было и вернуться, и догадаться по знакам километража, в какую сторону ты вообще идёшь. Но сейчас ему было плевать на трассу, плевать на всех, кто по ней ездит — неожиданно настолько дико и отчаянно плевать, что хотелось сгрести эту трассу ладонями со всеми машинами в один большой неряшливый ком и зашвырнуть так далеко, как только можно. Гнев горячим неприятем вспыхнул в душе, вынудив замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться, опираясь о колени сжатыми кулаками и давясь, задыхаясь этой ненавистью, этой отчаянной душной злобой на то, что от всех этих людей приходится прятаться, что всем им он чужой, ненормальный, ненужный. Уничтожить их, стереть с лица земли, чтобы никого, ни единой души вокруг не осталось, и вот тогда — тогда будет свобода, тогда он сможет вдохнуть, ничем не скованный, тогда он будет чувствовать себя...

Дерек заставил себя сдвинуться с места, продолжать куда-то идти, сам не зная, зачем это надо — ноги плохо держали его, заплетались в нечёткой походке, но не столько от усталости, сколько от... Какое-то время он не был уверен, есть ли у него ноги вообще, и не лучше ли опуститься на четвереньки и ползти, используя те когти и клешни, на манер ножек сороконожки выросшие по бокам удлиннившегося тела. Его мутило, желудок слипся в холодный ком, и очередное изменение размеров — теперь его мотнуло назад и вверх, увеличивая в объёме и позволяя бросить взгляд на степной сухостой с высоты в два своих привычных роста — закончилось тем, что он сжался до размеров молекулы, упав на колени и локти в траву, и натужно закашлялся: всё-таки вырвало от этих качелей, голым и мерзким кислотным соком пустого желудка. Кое-как отплевавшись, Дерек на ощупь сорвал поодаль пучок резанувшей пальцы травы, вытирая ею губы и подбородок — и какое-то время просто сидел, подогнув колени и запрокинув голову к небу. Реальность колыхалась, то накатывая степным шумом и скрежетом насекомых до рези в ушах, то стихала снова, и кто-то — не он сам ли? — негромко, тоскливо стонал где-то на уровне дёрна в траве. Ощущение размеров окружающего мира навалилось на плечи, сдавило невыносимой какой-то тяжестью — подняться, наперекор всему упрямо подняться на ноги и идти. Зачем-то. Куда-то.

Зачем, куда и сколько он уже идёт, Дерек сказать не мог. Ощущение времени скакало, то сжимаясь до пятнадцати минут от силы, то растягиваясь так, будто наступил уже следующий день, или неделя, или год, а он всё ещё идёт по трёклятой бесконечной степи. Чувство себя на последнем издыхании затянулось и никак не хотело кончаться — Дерек принципиально отказывался поддаваться грызущему этому утомлению измучившихся на всё реагировать нервов, готовый вычерпать себя хоть до дна, но не покориться. Сухая трава колола босые ноги, земля под шагами была тёплой и шершавой, и всё, что он мог — это поддаться неясному толчку желания и опускаясь сначала на колени, а затем и вовсе ложась, вытягиваясь на траве во весь рост, как на самой мягкой и самой нежной перине — и ей-ей, именно такой она сейчас для него и была, — расслабленно прикрывая глаза и улыбаясь нежданной минутке уюта, затопившей от края до края всё его существо, и ни капельки места для боли и обиды не оставившей...

+3

2

Замечательная анкета. И, повторюсь, тот отыгрыш кризалиса тоже великолепный, в свое время прочла с удовольствием. Приятной игры.)

http://s1.uploads.ru/WRYs3.png
Не забудь о правилах пути, чтобы не заблудиться, определи свои ориентиры, сообщи другим о себе и отправляйся искать своих друзей или врагов.

0


Вы здесь » Мир Тьмы: Подменыши » Серебряный путь » Дерек Мэйси, тролль, 22 года