Мир Тьмы: Подменыши

Объявление

   


ПравилаСюжет и квестыО мире
Заявки на персонажей
Мир Тьмы: Подменыши

Добро пожаловать на ролевую по Миру Тьмы: Подменыши!
Рейтинг: 18+
Жанр: городское фэнтези
Место: США
Время: осень 2017 г.

LYL

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Мир Тьмы: Подменыши » Поглощенные Банальностью » Майкл Флойд, красная шапка, 38 лет (выбыл)


Майкл Флойд, красная шапка, 38 лет (выбыл)

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

1.  Имя
Майкл Мария Флойд
Истинное имя – Фай.

2. Возраст, дата рождения
38; 7 февраля 1978г.

3. Пол, кит, двор
Мужской, красная шапка, Неблагой

4. Профессия, род занятий
Бродяга, на еду и сигареты зарабатывает гитарой в переулках, спорами в барах и обирая участников драк, которые провоцирует.
Трубадур (и соглядатай), годами путешествующий из города в город, с трода на трод, прославляя все тёмные стороны человеческой натуры.

5. Характер

Майкл находится в исключительной гармонии со своей волшебной сутью. Более того, он наслаждается своей природой: бравирует мерзкими привычками, мочится на могилы, памятники и чужую гордость, спорит ради споров и трахается со всеми, кто предлагает. И, разумеется, пожирает всё, хотя бы отдалённо пригодное (а порой нет) в пищу.
Все песни, которые он орёт и хрипит (иногда мелодично и интересно) по переулкам и квартирникам (которые никогда не кончаются хорошо) так или иначе, посвящены насилию, каннибализму и прославлению нездоровых связей во всех их проявлениях. Сам Майкл утверждает, что они о любви, все до единой.
Иногда создаётся ощущение, что все они посвящены одной и той же персоне.
Майкл азартен, аморален, неуёмен.
Бежит с попкорном на любой конфликт, смакует ссоры и споры, сталкивает людей лбами везде, где только может.
С детства любит выводить окружающих из себя, отыскивая больное место и надавливая на него изо всех сил. Чаще всего, при помощи мерзких шуточек – при феминистках шутит о тупых бабах и кухне, при евреях – о разнице между хлебом и человеком, при геях – о перьях в заднице. Не потому, что в самом деле так думает – просто если расколупать человеку рану, он с куда большей вероятностью устроит шоу и фейрверки.
Жаден.
Не до денег – до еды, до всех видов удовольствий, от секса до наслаждения музыкой, до новых лиц и новых мест, до чужого внимания и эмоций.
Даже дышит всегда медленно и глубоко, будто каждый его вдох – первый, последний и самый сладкий.
Фамильярен.
Часто сразу же после знакомства начинает вести себя, как лучший друг, игнорирует личное пространство, обнимает за плечи, говорит, склоняясь и доверительно понижая голос – говорит, чаще всего, либо оскорбления, либо – «знаешь, тот парень… ох, чувак, мне больно это тебе говорить, но он только что обозвал тебя ёбанным земляным червяком-пидором».
Большинство сообществ (даже корби красных шапок), к которым Майкл когда-либо присоединялся, избавлялись от его общества с величайшим облегчением – однако, жизнь после этого ещё долго казалась им пресноватой.
Существует всего несколько способов ненадолго унять его деструктивное начало: потрахаться с ним, попросить его сыграть что-нибудь на гитаре, попросить рассказать – или предложить ему историю. Скорее всего, после этого его новый знакомый отделается лёгкой оторопью.
Умён, проницателен и злопамятен. Скорее всего, в тот момент, когда он сообщает вам животрепещущие подробности из жизни вашей мамки, он внимательно следит за вашей реакцией и делает из неё самые разные выводы.

6. Биография

Майкл родился в Нью-Йорке, в семье мечтательной художницы Эви и сурового барабанщика Оливера. Через пару лет появилась малышка Мариетта – ангельское создание с золотыми волосами и лужёной глоткой.
Оба ребёнка были громкими, требовательными, непоседливыми и проблемными, а родители – молодыми и не вполне готовыми к своим ролям.
Возможно, нежной Эви в конце концов удалось бы взять себя в руки и направить нездорово бурлящую энергию детей в мирное русло. Возможно, в этом случае Майкл и Мариетта даже выросли бы приличными людьми. Но, к несчастью, одним прекрасным солнечным утром что-то расстроило Эви настолько, что она тихо повесилась в ванной, предварительно наготовив еды на неделю и вымазав на тело все краски, что у неё были.
Когда Майкл застал её утром, ему показалось, что на её теле нарисованы глаза – множество глаз всех форм и цветов.
Все они разом уставились на него.
Он выронил полотенце и закричал.
На похоронах Оливер рыдал, как маленький ребёнок, горько и шумно сморкаясь в платок, Майкл плакал тоже, а Мариетта – Мариетта громко орала, писалась и требовала поесть, как обычно.
Некоторое время спустя маленький Майкл, вынужденный возиться с ней, пока отец топил горе в алкогольной реке, справедливо заподозрил, что в скоропостижном побеге Эви на небеса есть доля вины этого маленького чудовища.
Сначала он намеревался натравить на малышку пару тварей из-под кровати, которых прикармливал остатками своих ужинов и дохлыми лягушками, но потом решил, что должен разобраться с ней сам.
Итак, однажды вечером он убедился, что отец беспробудно пьян, прихватил подушку и отправился в детскую.
Однако, вместо того, чтобы побарахтаться и покорно испустить дух, Мариетта проснулась, с визгом вывернулась и прокусила Майклу руку до крови, оставив в ранке только выросший молочный зуб – а потом залилась слезами и соплями, непривычно тихо, забившись в угол кровати. Это событие вначале разозлило, а затем неожиданно растрогало Майкла, и даже пробудило в нём доселе дремавшие родственные чувства.
Так что он подхватил отчаянно дрыгающую ногами сестру, зажал ей рот и утащил в свою комнату.
Как только Мариетта поняла, что вреда ей больше причинять не собираются, а твари под братской кроватью и жуткие, и презабавные – она успокоилась, притихла, и с тех пор навсегда была допущена и в сердце, и в комнату, и в игры Майкла.

Горе Оливера со временем не утихало.
Он не был тем дурным отцом-монстром, который избивает своих детей, поливая их бранью изо дня в день, нет. Оливер, наверное, даже любил их – но покойную Эви любил куда больше. Занятный поисками жены на дне бутылки, он почти полностью отстранился от воспитания и вообще какой-либо ответственности за детей.
Эви он найти никак не мог, зато время от времени находил Руфь, Глэдис, Розмари или Ирвинга. Надолго они не задерживались: Майкл с Мариеттой были заодно почти во всех вопросах, и в том, что чужакам в доме делать нечего – особенно.
Так всё и шло.
Брат с сестрой почти всё время проводили вдвоём, играя в игры разной степени странности и разрушительности, отчаянно дрались с другими детьми и оттачивали на взрослых остроумие, прогуливали школу, бродили по переулкам и чердакам, и – понемногу учились заботиться о друг о друге.
Майкл подворовывал и подрабатывал, когда мог, потому что той еды, о которой пёкся (через раз забывая) для них Оливер, им с сестрой было мало. Когда требовалось, он криво, но крепко перешивал старую одежду Эви для Мариетты.
Та тоже заботилась о нём, как могла – стирала, обрабатывала раны и задабривала монстров, если Майкл расходился и бил их слишком сильно.
Со временем Майклу полюбилось извлекать звуки из старой гитары, найденной в чулане, а Мариетта увлеклась рисованием.
Рисованием синих кивающих женщин, сплошь покрытых разноцветными глазами.
В четырнадцать Майкл воровал у неё рисунки, запирался в комнате и часами дрочил на них, сдавленно рыдая, пока член не начинал болеть.
В его шестнадцать Мариетта постучалась к нему, сняв всю одежду и разрисовав всё тело точно, как Эви когда-то – и осталась на ночь.
С тех пор, казалось, в их жизни окончательно всё встало на место.
Они не разуверились в этом даже тогда, когда Оливер – уже совсем не такой красавчик, как когда-то, выглядящий в свои тридцать шесть на все пятьдесят – застукал отпрысков обжимающимися на кухне.
Видимо, это было чересчур даже для его давным-давно помутившегося восприятия, и впервые за десять с лишним лет он решил взяться за свои священные воспитательские обязанности.
Оливер оттащил Майкла прочь от сестры и сломал ему нос, тот свернул отцу челюсть – и в тот самый момент, когда Оливер увлёкся и чуть не переломил ему шею, зажав в угол, весьма вовремя подоспела крошка Мариетта с бутылкой скотча наперевес.
После чего брат с сестрой скинули в рюкзак Майкла всё самое необходимое, стащили отцовскую заначку и были таковы – предварительно написав на лице Оливера несколько оскорблений.
Пульс его они так и не проверили.

Следующий год был в жизни Майкла одним из лучших – они таскались с места на место, угнали машину и разбили её, танцевали на улицах, засыпали в парках на и вокзалах, добрались до моря и купались там голышом, ловя пакеты и куски пластика, плывущие по волнам.
Попали в уличную перестрелку, выбрались невредимыми – и протрахались после этого на заброшенном чердаке многоэтажки целый день.
Но всё хорошее рано или поздно заканчивается; так и резинки однажды закончились у Майкла в рюкзаке.
Хватило всего одного сеанса пылкой братской любви, чтобы Мариетта забеременела.
Когда этот потрясающий факт обнаружился, пить таблетки было поздно, и на помощь юным Флойдам пришла старая-добрая проволочная вешалка.
Всё это, конечно, отбросило тень на их, без сомнения, высокие отношения.
Их маленькая дружная семья перестала быть такой дружной, а через пару месяцев непрекращающихся ссор Мариетта проделала с Майклом то же, что однажды с Оливером: разбила о его голову бутылку и сбежала в лесбийский закат с первой попавшейся лысой байкершей.

Сначала Майкл возненавидел их обеих, потом всех женщин вообще, но самой страшной оказалась третья стадия – когда оказалось, что кроме себя самого, ненавидеть и винить некого.
И – Майкл тосковал.
Как оказалось, с шести лет он успел позабыть, как это – жить без сестры.
Теперь у него остались только её молочный зуб, рисунки и золотые волоски, то и дело обнаруживающиеся на одежде.
Пару месяцев он нырял из запоя в запой, ввязывался в драки одну за другой, срывал кожу с пальцев о струны, пугал на улице девушек, принимая их за Мариетту и хватая за руки, орал оскорбления прохожим и (кажется) однажды забил кого-то до смерти голыми руками.
Всё покатилось под откос.
Ничто не приносило ни покоя, ни радости, только распаляло с каждым днём всё сильнее, а музыку делало жутче и надрывнее. Майкл чувствовал себя раной: мерзостной, воспалённой раной на теле мира, а его песни были кровью из этой раны – густой, горячей и заразной.
С каждым днём мир темнел и сгущался вокруг него, воздух – тяжелел и больно ворочался в лёгких, а лужи на асфальте приобретали всё более яркий оттенок.
Увидев однажды вместо небоскрёба сегментированную башню из чёрного стекла с шипами, на которые были насажены ещё живые головы, Майкл даже не удивился – только докурил и остался играть подле неё на весь оставшийся день.
Дальше было всё веселее: в кирпичных стенах открывались глаза, вагины случайных подружек оскаливались неровными жёлтыми клыками, в гитаре ночами что-то хрипело и скреблось наружу – но Майкл быстро понял, что достаточно кинуть внутрь кусок мяса, чтобы это заткнуть.
Понемногу из мира пропали все запахи, кроме запаха крови.
Кровью пахли еда и старая куртка, пахли шлюхи и улицы, пахла вода, пах он сам, пахло всё даже в воспоминаниях.
Резко, тревожаще, тошнотворно и возбуждающе одновременно.
Скрутило его в самый неподходящий момент – в вагоне метро, полном людей. Всё вокруг окрасилось красным, всё вокруг ощерилось частоколом из зубов, и люди стояли на них, сидели на них, читали газеты, шевеля безвольными дырами ртов – а затем всё вокруг заорало сразу на тысячу голосов.
И на этот вой в Майкле что-то отозвалось.
Нечто сильное, нечто голодное, нечто куда более озлобленное и неистовое, чем всё, что он когда-либо ожидал в себе отыскать. Вместе с тем – удивительно знакомое.
Майкл осознал: оно там, внутри него, настолько давно, что прав называться Майклом имеет больше.
И тогда всё нутряное, всё яростное, всё упоённо тоскующее и веселящееся воспряло в нём, закружило его, окружило его, стиснуло, как младенца материнская плоть – и спустя вдох изничтожило и собрало вновь.
Надело его руки.
Надело его ноги.
Натянуло его лицо на своё собственное, смешало их мысли и стремления – и с тех пор ни секунды больше Майкл не чувствовал между ними разницы.
Он будто вернулся домой.
Пришёл в себя – в настоящего себя.
И прежде, чем он заорал от восторга и боли, раздирая ногтями горло, захлёбываясь хлынувшей в него извне кипящей силой, он увидел её.
Чёрно-белую среди красного, ледяную и бесстрастную посреди полыхающего орущего ада.
Она зажала ему рот, она вцепилась в его локоть и выволокла из вагона наружу.
Она утащила его вниз, мимо люков и лестниц, через служебные двери, через мутные коридоры, ниже и глубже, чем строители подземки когда-либо могли вообразить. Её руки были такими белыми, что казалось, светились в темноте, такими жилистыми, что походили на корни деревьев, а запах – пыль с прелой листвой – странно новым и успокаивающим.
Потом она долго трогала его лоб руками и губами, ерошила грязные волосы, пока он содрогался у неё в объятиях, забирала лишнее, вытягивала жар и жизнь, как привидение – чтобы не дать ему разорваться изнутри – и чтобы насытиться.
Её звали Мэлис, она была слуагом – и одной из трёх женщин, которым в жизни Майкла когда-либо находилось место.

Её звали Мэлис, но Майкл никогда не звал её иначе, чем «матушка».
В течение времени, проведённого под её опекой, он вкладывал в это слово самые разные оттенки: от насмешливого презрения до исступленного обожания.
Конечно, она была холодной сукой с высокомерием в десять раз большим, чем её же недотрах. Конечно, она любила только себя одну, а её тухлое лоно текло лишь тогда, когда она проходила мимо зеркала.
Всё так.
Но это её ледяные губы опустились на его лоб, даря облегчение после горячки кризалиса. Её многочисленные познания помогли ему встать на ноги в изменившемся мире, её ядовитый совет не раз спас его шкуру далеко после завершения обучения. К ней в подземелья он являлся ошалевший, окровавленный, пышущий сытым восторгом после драк, ей совал в руки чужие зубы и отрезанные пальцы, текущие глэмом.
Ей посвящал песни, от половины которых она брезгливо морщилась, от четверти – шипяще смеялась, и ещё была та четверть, ради которой она вообще позволяла ему нарушать тишину своего пыльного стылого убежища.
Пожалуй, она единственное создание, перед которым Майкл испытывает нечто сродни трепету.

И ещё одно: Мариетта.
Другая.
Кризалис не только разбудил в нём настоящую сущность – вернее, разбудил её не только в нём.
У него была гитара: старая, потёртая, вся в наклейках разной степени непристойности.
Теперь у него была химера – живая, голодная, разумная; со струнами из жил (…кошачьих шагов и женской бороды, насмешливо шипела Мэлис), с десятью глазами, с пастью, такой же бездонной, как колодцы в Грёзе, она пришла к нему вместе с его новой сутью.
Конечно, пришла.
Иначе и быть не могло, верно? Мариетта – эта Мариетта – шла к нему всю его жизнь, с самого детства: она взяла себе смерть его матери, тепло рук отца, имя сестры и голод, терзавший его душу ежечасно. Её голос стал продолжением его собственного.
Подарком от Мэлис в день, когда он перестал считаться её учеником, стал нокер, чьё мастерство позволило связать две гитары друг с другом.

На этом их связь с матушкой не прервалась: Майкл стал её глазами и ушами там, куда её бледные руки не могли дотянуться. Ведь на свете есть два места, где люди (и китэйны) становятся неосмотрительны и горячи в словах: постель и драка.
С тех пор он пережил множество мрачных приключений, как в Грёзе, так и наяву, сея раздоры и хаос по зову души или настоянию Мэлис, посвящая ей грязные баллады и сомнительные подвиги, дерясь, смеясь и распевая.
Чудом до сих пор не скатился в Бедлам, годами балансируя на краю этой пропасти.

7. Навыки
Общие:
Способен долго и без особых душевных и физических потерь переносить самые скотские условия.
Может приготовить сносную жратву из чего угодно. Умеет шить, некрасиво, зато надёжно. Дерётся грязно, увлечённо и эффективно. В кармане всегда носит старый потёртый кастет.
Хороший рассказчик, если вы ничего не имеете против смакования кровавых и пошлых подробностей.
Играет на гитаре и поёт, но действо это… на любителя.
Курит страшно.

Магия:
Часто и с большим удовольствием пользуется Искусством Обмана, чтобы злить, запугивать или просто нехорошо шутить над людьми и другими китэйнами. В обычных обстоятельствах его мастерство не простирается дальше применения «Забытья»; но однажды, в инциденте с неким надменным ши, что оскорбил его матушку, ему удалось, в порыве ярости изничтожив почти весь свой запас глэмора и чуть не умерев, выжать из себя «Беспокойное Сердце».
С тех пор в том фригольде Майклу более чем не рады, но зато шутки о ши, плачущих при виде собственного члена, вошли в традицию.

8. Внешность

Человеческая:
(Michael Gira)
Как человек – высокий, сутулый мужчина с обветренным лицом и выгоревшими на солнце волосами. При разговоре смотрит в упор, двигается размашисто, говорит уверенно, громко и почти всегда с издевкой.

Истинная:
Серокожий, худой, мосластый; больше всего напоминает здоровенную сухую корягу. Волосы бесцветные и вечно всклокоченные, зубы – острые и загнутые внутрь, как у хищной рыбы. Красные глаза и руки длинной по колено. Рот настолько широк, что при улыбке делит лицо пополам.

9. Уникальные предметы
Химерическая гитара Мариетта

10. Контакты

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.


11. Предпочтения по игре
Хочется как можно больше всяческой драмы, стремноты и трагикомедии.

12. Как вы нас нашли?
Позвали.

13. Пробный пост

Отредактировано Майкл Флойд (2016-05-08 00:52:37)

+5

2

http://s1.uploads.ru/WRYs3.png
Не забудь о правилах пути, чтобы не заблудиться, определи свои ориентиры, сообщи другим о себе и отправляйся искать своих друзей или врагов.

0

3

Прошлое:
[3.06.2014] Неблагие знамения закончен
[4.06.2014] Who's knocking at the nocker's door?

0


Вы здесь » Мир Тьмы: Подменыши » Поглощенные Банальностью » Майкл Флойд, красная шапка, 38 лет (выбыл)